Красильников чувствовал себя в Москве лучше, чем в Удмуртии
02.06.08
 Геннадий Красильников - это крупная писательская
величина, яркое имя удмуртской литературы.
Он первым сумел привнести в молодую местную
беллетристику глубокий психологизм, придать
ей российский масштаб, не потеряв при этом
национальной особости. 7 июля республика
отметит 80-летие Г.Д. Красильникова. В Удмуртском
госуниверситете прошла научно-практическая
конференция, посвященная этой дате, в издательстве
«Удмуртия» вышел том из серии «Книга памяти»,
подготовленный Зоей Богомоловой. Время,
в которое жили Красильников и его герои,
стремительно отодвигается назад. Каким
он был, как общался с близкими и родными,
что говорил в узком кругу - об этом сегодня
рассказывает его сын А.Г. КРАСИЛЬНИКОВ,
депутат Госсовета Удмуртской Республики,
доктор философских наук.
- Алексей Геннадьевич, какое место
в вашей жизни занимал отец? Он был очень
занятым человеком - прозаик, председатель
Союза писателей Удмуртии, депутат, крупный
общественный деятель. Хватало его на детей,
семью?
- Думаю, что он заложил определенные модели
поведения, которым я следую до сих пор.
Он не читал наставлений, не писал писем
сыну, как это делал, например, лорд Мальборо.
Он задавал примеры своей жизнью. Отец по-разному
относился ко мне и сестре. Сестра была королевой,
не слазила с его колен. Меня как мальчика
держали построже, но никаких наказаний
ремнем. Он никогда не повышал голос. Мама,
замотанная хозяйством и работой, да, иногда
срывалась, и тогда он ее останавливал: «Не
надо. Не надо никогда кричать на детей».
Когда мы были молодыми, я как-то обнаружил,
что говорю своей жене точно такую же фразу
и с такой же интонацией. Отец считал, что
нужно, чтобы ребенок внутренне убедился,
что родитель прав, иначе он хоть подпольно,
но будет фрондировать. Отец не вторгался
в мой быт, не следил за тем, как я учусь,
во сколько возвращаюсь домой. Этим больше
занималась бабушка. Но именно отец был
самым большим авторитетом в семье, и если
я шалил, то бабушка говорила: «Вот скажу
папе».
- Наверное, вы были послушным ребенком,
книгочеем.
- Вовсе нет. Скорее хулиганистым. Вот след
до сих пор - палец на левой руке не сгибается.
Сделал «бомбу» и неудачно ее взорвал. Родителям
так и не сказал, что случилось. Они думали,
что порезался. Мальчуганами мы любили играть
в войну, делали всевозможное самодельное
оружие - из лыжной палки, например, ружье,
которое заполнялось нехитрой взрывчаткой
и стреляло камешками.
- Отец направлял ваше чтение?
- Большой библиотеки в нашем доме не было.
Я активно пользовался библиотечными фондами.
Отец покупал мне книги, которые считал
нужными. Так, «Слово о словах» Успенского
произвело на меня огромное впечатление.
Я с восторгом открывал для себя происхождение
известных мне слов. Первым толстым романом
стала «Черная стрела» Стивенсона. С той
поры я увлекся приключенческой, а потом
и научно-фантастической литературой. Люблю
ее до сих пор: мои кумиры - Гаррисон, Бредбери.
Отец моих вкусов не разделял.
В доме выписывали огромное количество
журналов - для взрослых и для детей отдельно.
Мы читали «Знание - сила», «Технику молодежи»,
«Вокруг света», «Смену», « Юность». А кроме
того - «Огонек», «Октябрь», « Звезду», «Урал».
Приносил отец и толстые журналы из Союза
писателей. Я просматривал все из них, а
читал то, что останавливало внимание.
Отец любил первым открыть новый журнал
и сердился, если он доставался ему замызганным,
истрепанным. «После меня», - повторял он.
В этом сказался его читательский эстетизм
и трепетное отношение к печатным изданиям.
А может быть, он хотел быть цензором, дескать,
это читай, а то - нет.
Когда он уже был тяжело болен и лежал
в больнице, попросил меня принести ему
что-нибудь почитать на мое усмотрение.
Я постарался и выбрал ему толстый-толстый
роман. Через день он его вернул: «Эта книга
очень тяжелая, она меня может убить», - сказал
и в прямом, и в переносном смысле.
- Отец участвовал в выборе вашей профессии?
- В общем, да. Учился я в 25-й школе с повышенным
уровнем изучения английского языка, и по
ее окончании по совету родителей поступил
на романо-германское отделение УдГУ.
- Вам достался отцовский дар к сочинительству?
- Скорее нет, чем да. По литературе в школе
я не блистал: читать любил, а сочинения
давались с трудом. Помню, отец объяснял
мне, как написать сочинение на тему «О моем
друге». У меня были вопросы: во-первых, о
каком? Я имел массу друзей. Во-вторых, что
именно? Я бы рассказал о том, как мы вместе
бегали по двору, стреляли по воробьям. А
отец сказал: нет, это не годится. И рассказал
такую историю. Я смотрю из окна квартиры
и вижу, что старушка пытается перейти дорогу,
по которой мчатся машины, но боится транспорта.
Вдруг к ней подходит мальчик, берет под
руку и переводит. Я вглядываюсь и вижу,
что это мой друг. Какой хороший мальчик!
Помню, меня очень смутил такой поворот.
Я ощутил его фальшь и только позднее смог
осознать, что это было нечто типа гипертрофированного
социалистического реализма, которым грешили
некоторые советские писатели, в том числе
и удмуртские. Литература - это одно, а жизнь
- другое. Сам отец писал иначе. Жестко, глубоко,
остро, исследовал характеры, социальные
контакты героев, жизненные противоречия.
Но он прекрасно понимал, что ждала учительница
от ученика. Может быть, поэтому я не увлекался
тогда советской литературой, и удмуртской
в частности. Начал читать ее и сочинения
моего отца позже.
- Когда вы начали сталкиваться с профессией
отца и поняли, что он писатель?
- Во-первых, друзья отца - писатели и поэты
- часто приходили к нам домой. Они собирались
в отцовском кабинете и что-то долго обсуждали.
Мама говорила нам в это время: «Не шумите».
Потом учителя часто просили меня пригласить
на встречу с учениками отца и других писателей.
Они и приходили, рассказывали о своем творчестве,
о жизни. В семье все гордились отцом. По
тем временам писатель был уважаемым человеком,
а председатель Союза писателей котировался
на уровне министра литературы.
- Как менялось ваше отношение к отцовскому
творчеству?
- По мере взросления. Впервые я прочитал
его роман, повести и рассказы на первом
курсе университета на русском языке. Потом
перечитал на удмуртском языке после возвращения
из Ленинграда, где окончил аспирантуру.
В третий раз взялся за тексты уже зрелым
человеком во время работы в Госсовете Удмуртии
в качестве председателя постоянной депутатской
комиссии. Может быть, мне не очень удобно
так говорить, но я считаю, что его произведения
- одна из художественных вершин литературы
на удмуртском языке. Как в поэзии - стихи
Флора Васильева. Отец показал, что к его
времени уже сформировался литературный
удмуртский язык. Я знаю свой родной язык,
меня ему учила бабушка. И потому могу судить
об этом с полным основанием. А вот мои дети
уже не говорят на нем.
- Значит, они не считают себя удмуртами?
- Я уверен, что человек может сохранять
свою национальную идентичность даже без
родного языка. Возьмите евреев, которые
живут по всему миру, не знают родной язык,
не исповедуют родную религию. И при этом
ухитряются остаться евреями, сохранить
национальный идентит. Я вложил в сознание
сына то же, что и мой отец в меня: ты удмурт,
и стесняться этого не надо.
- Как относился ваш отец к положению
удмуртов в Удмуртской Автономной Советской
Социалистической Республике периода СССР?
- Он лучше чувствовал себя в Москве, где
поначалу учился в Литературном институте,
а потом часто наезжал в Союз писателей
России и СССР. Там он был на равных со всеми.
В Ижевске же ощущал, что является участником
официального представления, называемого
итернациональной политикой. Его выдвигали,
чтобы он что-то показывал и доказывал, а
не потому, что ценили по достоинству его
труд и талант.
- Сегодня творчество Г. Красильникова
изучают в удмуртских классах, в университете,
по нему пишутся кандидатские диссертации,
четыре книги о нем выпустила З. Богомолова.
Ваша квартира на улице М. Горького превращена
в музей-квартиру писателя Красильникова,
у входа на стене - мемориальная доска в
его честь. Это - признание, живая память.
А как ее сохраняют в семье? Где архивы писателя,
и кто является их хранителем?
- Вначале я хочу сказать спасибо Зое Алексеевне
Богомоловой. Она делает большое дело, и
не только для отца, но и для всей удмуртской
литературы. А что касается наследия, то
после отца не осталось много бумаг. Я запомнил
тревожное время, когда он уже знал, что
тяжело болен, и, видимо, предчувствовал
скорый конец. Он позвал меня в кабинет.
Смотрю - на полу, на столе кучи бумаги, кое-что
разорвано. «Возьми все это и вынеси в мусорку»,
- сказал он мне. Я жалею, что тайком не припрятал
хотя бы блокноты. Так незадолго перед смертью
он уничтожил рукописи всего того, что не
было напечатано. Правда, маме удалось спасти
две-три тетради. То, что осталось, хранится
в Государственном архиве Удмуртии. Чемодан
с семейными фотографиями - у сестры.
В прошлом году в якшурской сельской библиотеке
Якшур-Бодьинского района я увидела зачитанный
томик романа Г. Красильникова «Начало года».
Первые страницы отсутствовали. «Эта книга
очень востребована даже в таком разорванном
виде, - сказала библиотекарь. - Ведь школьники
проходят ее по программе. А другой - нет».
Оказалось, издательство «Удмуртия» давно
не переиздавало сочинения удмуртского
классика. «Мы думаем об этом вместе с Министерством
национальной политики», - говорит главный
редактор В. Ившин. Книги Красильникова
остаются соврменными. Ведь в них про вечное,
про все то, что волновало писателя, - его
современники, люди с разными характерами,
которые лепили свою судьбу своими руками.
Направо пойдешь - честным человеком останешься,
налево - будут тебя люди недобрым словом
поминать. Геннадия Красильникова сегодня
вся Удмуртия вспоминает добрым словом.
Нина ПУЗАНОВА
Источник: Удмуртская правда
|