Как марийский фермер прорубил огород в Европу

17.01.08

Голландия, найденная в капусте

О том, как фермер Бабушкин из деревни Пернянгаши прорубил в российской глубинке огород в Европу

В последнем номере прошлого года мы начали новый проект «Безымянное пространство»  — о пространствах в России, редко упоминаемых в центральных СМИ. Аутсайдер по Приволжскому федеральному округу — Республика Марий Эл.

За год Марий Эл упоминалась в центральных СМИ 373 раза, лидер упоминаемости в Поволжье — Нижегородская область (3624 раза)

На самой подробной электронной карте России деревни Пернянгаши, в которой живет фермер Андрей Бабушкин, нет. Есть Макаркино, Пайгусово, Емешево, Еласы — словом, все окрестные села, а на запрос про Пернянгаши компьютер, покряхтев, выдает: «Искомая комбинация не встречается». Живущий же в невстречающейся комбинации Бабушкин каждый день кормит овощами пятьсот среднестатистических граждан своей страны.

Бабушкинская мама, столбовая крестьянка Лидия Георгиевна, вышла в сельские интеллигенты и проработала всю жизнь деревенским фельдшером с зарплатой в сорок пять рублей. Профессия давала уважение окружающих, а чтобы сводить концы с концами, приходилось держать свиней, и на двух свиноматках Лидия Георгиевна зарабатывала за год столько же, сколько на фельдшерстве.

Мама с детства всячески уводила Бабушкина от крестьянства и выпихивала его в городскую жизнь. Учиться Андрей пошел с пяти лет, в первый класс его возили на санках, потому что школы в Пернянгашах к этому времени уже не было, а пешком маленький Бабушкин ни за что бы зимой не добрался до соседней деревни. Потом оказалось, что он очень музыкален, мама определила его учиться в музыкальный интернат в городе, после интерната была уже прямая дорога в консерваторию, и он пошел по этой прямой дороге и окончил Казанскую консерваторию по классу баяна. И в тот самый момент, когда Лидия Георгиевна с облегчением вздохнула, радуясь, что сын вышел интеллигентом-музыкантом, Бабушкин приехал домой, подарил маме диплом о высшем консерваторском образовании и ушел в фермеры, благо немного земли у родителей уже было. Тульских голосов и итальянской механики баян пожил с Андреем  несколько лет, а потом был продан — не то чтобы за ненадобностью, а скорее из доброго к нему отношения: играть нужно на таком баяне хотя бы два часа каждый день, чтобы не испортился, а этого Бабушкин уже себе позволить не мог.

— Да и руки у меня были все время в мозолях и мазуте, — как бы оправдывается он.

Про руки Бабушкин наговаривает — руки он по привычке держит в чистоте и полной аккуратности.

Землю, то есть крестьянский надел, бабушкинские родители получили в нарушение всех правил в двенадцати километрах от деревни, на лесной опушке, земля была — один мусор, вся в корнях и камнях, нужно было корчевать, и чистить, и таскать на себе воду для полива. Они и таскали — в огромных флягах из-под молока. Этот кусочек земли принес Бабушкиным первые доходы. Вернулось ощущение, что земля — счастье, только для этого счастья нужно много работать. В прошлом году Андрей на этом первом своем поле, которое стало идеально ровным, как будто находится не в Горномарийском районе, а в равнинной Голландии, посадил семьсот яблонь. Чтобы вырастить саженцы, Бабушкины прорастили несколько тысяч яблочных семечек, размачивая их сначала в ватках, а потом высаживая в ящички.

Сад Бабушкин считает забавой — вроде чтобы память осталась, а основное его занятие — выращивание овощей: картошки, морковки, свеклы, лука, салата и самой разной капусты.

С капустой вообще целая отдельная история, потому что до Бабушкина капусту в этих краях отродясь никогда не выращивали, да вообще овощи, кроме картошки, здесь не очень жаловали, тем более в промышленных масштабах.

Голландскую капусту, твердую и большую, как трехлитровая банка, он увидел на сельскохозяйственной выставке в Москве и захотел попробовать вырастить такую же. Захотев, Бабушкин пошел по проторенной еще царем Петром дорожке, даже не пошел, а поехал — в Голландию, учиться. Там Бабушкин смотрел, как выращивают рассаду, как поливают ее капельно, там и понял, что марийская земля не хуже и люди точно не дурнее, а вернувшись, начал бороться с капустным невежеством и общей овощной дремучестью собственным примером, выказывая удивительную финансовую отвагу, в основу которой был положен научный расчет, объяснявший, что капуста должна расти у марийцев так же, как и у голландцев.
 
Она и растет.

Рукописный памятник Бабушкину и его капустной революции я обнаружила на стене в макаркинском сельпо: это было объявление об имеющихся в продаже семенах капусты, все пять сортов — Крауткайзер, Рамада, Краутман, Фарао и Ленокс — голландские.

Сейчас Бабушкин одних семян только закупает ежегодно на полмиллиона рублей, сейчас и все бабушкинские соседи сажают голландскую капусту и торгуют ею, как могут. Государство относится к крестьянской торговле достаточно высокомерно, даже отстраненно, никак не вмешиваясь, что позволяет коммерсантам выставлять такие закупочные цены, что не то что капусту — сорняки за такие деньги никто сдавать бы не стал, если бы было куда деваться. Но деваться особо некуда.

У Бабушкина есть бригада постоянных рабочих, главный из которых — опора Бабушкина, тракторист с иностранным именем Герас. Это я решаю, что имя иностранное, а вообще-то он обычный Герасим. Герас в страдную пору может получать до тысячи в день, остальные рабочие, конечно, меньше. На сезонную работу — сеять, пропалывать, перебирать урожай — Андрей нанимает поденщиков с оплатой от двухсот до четырехсот рублей, деньги наличными в конце дня.

Честно усевшись на какую-то козлоногую табуреточку, я постигала премудрости сортировки овощей, пока совершенно не заныла спина и не стали отваливаться руки. Вокруг меня все говорили на загадочном марийском языке, поэтому можно было для развлечения, закрыв глаза, представлять себя где-нибудь за границей — на уборке, допустим, артишоков или фенхеля. За границей можно себя почувствовать и читая названия здешних деревень — Шеклянур, Суслонгер, Запольные Пертнуры, Пемба. На землю поможет спуститься поселок Выселок Революция, про который в марийской энциклопедии написано так: «Физическое название является пафосом советской революционной романтики».

Переборка моркови — занятие не из самых сладких, но ничуть не хуже других крестьянских занятий, а работу в этих местах найти очень трудно, многие подались аж в Москву, в строители и няньки. Была бы я простой крестьянской теткой без особого образования и амбиций да еще с хозяйством, от которого далеко не уедешь, и мужем-пьяницей, я бы точно работала у Бабушкина, получала бы денежки каждый день и в придачу обед с овощным салатом.

Обеды и салаты у Бабушкина сейчас готовит Надя — шустрая маленькая женщина, похожая на заводную обезьянку. Муж у Нади, как и больше половины здешних мужиков, пьет с утра до вечера. Такое бесконечное унылое пьянство, как здесь, даже в России встречается далеко не везде. Нет в нем ни удовольствия, ни удали, ни ухарства. Ничего в нем нет вообще, в этом пьянстве, кроме потерянной жизни.

В полдесятого утра Надин муж уже возвращается из магазина, что в полутора километрах отсюда, с бутылкой водки, приняв для сугреву, видимо, еще до похода. Он открывает бутылку, наливает доверху алюминиевую кружку и залпом выпивает, приговаривая:

— Кино смотрела? После первой не закусывают. 

Ему, скорее всего, показывали какое-то еще другое кино, в котором и после второй не закусывают, а после третьей он выползает во двор, падает там в грязь, с трудом поднимается, обкладывает всех матом и бредет домой спать, а Надя — к Бабушкину на сортировку.

Потом, уже вечером, мы с Надей выходим на околицу деревни, к часовне. Часовня — это, конечно, громковато сказано, на самом деле это такой кирпичный столбик в человеческий рост с выемкой в верхней части, в эту выемку кладут копеечки и маленькие бумажные иконки, да всяк, выходя из деревни, кланяется ей. Вот и Надя положила копеечку, поклонилась, а потом вдруг раскинула руки над серыми неприютными зимними полями и тоскливо так выдохнула:

— Вика, если б ты знала только, как же я устала, как хочется хоть чуток для себя пожить! Хоть чуток!   

Надин муж, ко всеобщей нашей грусти, совсем не исключение. В Йошкар-Оле в маленьком кафе около вокзала в восемь часов утра все посетители, включая женщин, пили водку, и пили, видать, давно, поскольку один беловолосый товарищ, сняв ботинки, все порывался найти в носках деньги и паспорт, а другой пытался убедить окружающих, что он — двоюродный брат Муслима Магомаева.

Я попросила чашку чая и почувствовала себя засыпавшимся американским шпионом…

Добираться из Пернянгашей до Йошкар-Олы непросто. Сначала на автобусе до старинного города Козьмодемьянска, который все запросто зовут Кузьмой. Дальше, через всего Кузьму, — до пристани, проехав мимо рынка, милых частных деревянных домиков, остатков старинных церквей, завода «Потенциал» — между прочим, члена международной электротехнической корпорации WESSEN и главного в России производителя розеток и выключателей, — мимо советских пятиэтажек, на торце одной из которых выложена фраза «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», почему-то подпертая словом «птица». Иллюстрирована оптимистическая фраза крестьянином цвета терракоты с подобием пистолета в руке. Умные люди потом объяснили мне, что это не крестьянин, а древний марийский воевода Акпарс.

Вдоль пристани протянут плакат с названием, под которым Козьмодемьянск был выведен в художественной литературе и известен абсолютно всей стране, — Васюки. Теперь здесь летом даже шахматный турнир проводится и фестиваль «Бендериада».

Дальше на пароме с российским флагом нужно рассечь волжские воды и перенестись на другую сторону реки, в край луговых марийцев. Отношения луговых и горных марийцев немножко напоминают отношения Москвы и Ленинграда в советские времена: одни показывают свою близость к власти, а другие — тонкую духовную организацию. Горные марийцы даже иногда называют себя горными арийцами, и луговым тут уже крыть нечем.

Луговая пристань Коротни состоит из металлического гаража с трубой и лавками, на котором написано: «Зал ожидания «Волга». Сбоку гараж украшен рядом запретительных воззваний типа «Мусор не бросать» и чрезвычайно информативной надписью «р. Волга — кормилица наша». Над р. Волгой намалеван пейзаж с грозовыми тучами и мятущимися чайками, а в самом низу расположена загадочная аббревиатура на иностранном языке USR. Рядом с гаражом стоит деревянная будка наподобие караульной с очень своевременным объявлением: «Внимание! За работой переправы ведется видеонаблюдение». Довершает архитектурный ансамбль Коротни высокий вагончик с кассой и кассиршей. Здесь же останавливается и маршрутка, которая за час без особых приключений довезет до Йошкар-Олы, известной до 1919 года как Царёвококшайск.

Преображение морковки происходит внезапно, при окончательном перекладывании в длинные зеленые витые сетки, укрепленные на специальном треножнике. Мыть промышленным способом Бабушкин пока не может, слишком дорого, но за несколько сортировок и переваливаний из ящика в ящик морковь самоочищается, теряет свой привычный грязный вид, даже ровнеет как-то, выпрямляется. Еще чуть-чуть — и будет Голландия, а пока что Республика Марий Эл, что  тоже, вообще-то, не край земли.

— Тетки, — говорю я своим морковным товаркам, — вы, наверное, на Бабушкина молитесь тут все.

— Еще чево. С чево это нам на него молиться? — говорит одна из них, а остальные согласно кивают.

— Да как бы вы жили, если бы не эта работа?

— Экономней бы жили, — отвечает она. — Экономней. И все тут. Зато бы дома сидели.

— Ну так и сидите. Чего вы ходите-то?

— Ну а чего дома-то делать? Щас зима. Вот и ходим.

На задах дома Бабушкиных-старших раскинулись летние теплицы, зимние Бабушкин построить не может — в деревне нет магистрального газа, а если отапливать баллонным, то овощи нужно будет продавать по цене орхидей, не меньше. А позади теплиц — склады для хранения овощей. Склады напоминают ангары из фантастических фильмов, они сверкают на солнце металлическими изогнутыми поверхностями, поражают чистотой и абсолютно чужеродным видом. В таких помещениях должна находиться лаборатория по производству роботов или ракета для межгалактических полетов, но в них стоят ящики с морковкой, сетки с капустой и коробки с салатом. Вообще-то это американская технология строительства складов и ангаров, которую применяли еще во время войны в Кувейте, просто здесь, в деревне Пернянгаши, где из всех благ цивилизации есть только электричество, бабушкинские склады по невероятности не уступают явлению летающей тарелки. Магазина в Пернянгашах нет, сгорел в сорок втором году, при этом сам, безо всякой помощи немецко-фашистских захватчиков, школу закрыли в семидесятых, от колхозных ферм остались ржавые металлические сваи да куски бетонных плит, никак не связывающиеся в единое целое, и только около складов инопланетянина Бабушкина стоит новенькая немецкая техника радующих глаз цветов — алого и изумрудного.     

Дома Бабушкин засаживает меня смотреть на компьютере рекламные ролики про эту самую немецкую технику фирмы «Гримме». Когда смотришь с Андреем кино на профессиональную тему, нужно наблюдать за ним, а не за движением плуга или сеялки на экране. Бабушкин вскакивает, размахивает руками, комментируя движение комбайнов, и чуть не кричит:

— Смотри-смотри, как ровно идет, как по линейке, какую гряду набрасывает, видишь, как красиво, а? Ну почему у нас так не получается?

На самом деле это, может, у кого-то не получается, а у Бабушкина поля — самые ухоженные в округе. Сам он при этом живет по остаточному принципу: в недостроенном доме, столуясь на старой родительской кухне, куда притащил кофеварку и микроволновую печку. На этой кухне мы и разговариваем вечером. Бабушкин говорит, например, так:

— Мне вот кажется, сам народ России не прочь бы поработать, да нет нормальной помощи от государства, нет возможности взять достойный кредит, а сейчас начинать без кредита и поддержки – это надо быть Ломоносовым или Меншиковым, то есть или шибко умным или здорово наглым.

Землей сегодня, — продолжает он, — должны заниматься машины и специалисты, а, например, сельская учительница после работы должна не огород вскапывать, а отдыхать или к урокам готовиться. Вот тогда от всех и будет больше пользы. Люди в деревне должны быть всесторонне развиты, знать юридические вопросы, чтобы попросту не опрофаниться.

Сам-то Бабушкин, чтобы не опрофаниться, окончил курсы по подготовке управленческих кадров по Президентской программе.

— Ум у него впереди бежит, — сказал про Андрея Бабушкина один местный мужик. Мужик знал, что говорил.

Он едет по своим полям и слушает в машине венских классиков, Моцарта или — для полного счастья — Хорошо темперированный клавир Баха.

Он говорит о Бахе:

— Бах — это вечное движение, все у него переливается, течет, и нет ничему предела. Это полная бесконечность жизни.

Он оглядывает заметенные снегом поля, на которых через несколько месяцев зазеленеет рассада, и добавляет:

— Я вот не вижу жизни конца. А вы?

А я просто молча смотрю на поле, по которому гуляет ветер. Бабушкин делает музыку громче, и звуки Хорошо темперированного клавира заполняют пространство деревни Пернянгаши, которой нет на суперсовременной электронной карте нашей с Бабушкиным общей страны.

Виктория Ивлева

Источник: Новая газета